«ГОСПОДА ТАШКЕНТЦЫ» С ОТКРЫТЫМ ФИНАЛОМ. К 200-летию со дня рождения М. Е. Салтыкова-Щедрина

 

 

В 2026 г. исполнилось 200 лет со дня рождения выдающегося русского писателя, публициста и общественного деятеля Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (1826-1889). Его ключевые произведения: «Господа Головлёвы», «История одного города», «Сказки», «Губернские очерки», «Господа ташкентцы» и др. В честь этого события в России запланированы тематические мероприятия, иллюстративно-книжные выставки и выпуск памятной монеты. Юбилей установлен Указом Президента РФ.

 

Литературное наследие великого сатирика Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина известно всему миру (двадцать томов, изданы в 1965 – 1977 годах). Одно из его замечательных произведений заслуживает особого внимания литературоведов, почитателей его творчества и именно к нему мы обратимся в данной статье. Это «Господа ташкентцы» (с подзаголовком «Картины нравов»).

По сути, это сборник очерков (автор назвал их «этюдами»), написанных и изданных М. Е. Салтыковым-Щедриным в разные годы (вторая половина

1860-х – начало 1870-х гг.). В 1872–1873 гг. автор собрал их воедино, обработал и в 1873 г. издал отдельной книгой. Прошло уже более полутора веков со времени первого издания «Господ ташкентцев», а актуальность цикла и затрагиваемых в нем проблем по-прежнему велика и злободневна. Книга успешно проецируется на наше время, вскрывая недостатки современного общества (с классикой не поспоришь!).

В цикле остро сатирически отображается жизнь 1860-х гг. позапрошлого века, когда Россия в царствование Александра II встала на путь капитализма (эпоха перекликается с сегодняшним днем). Отмена крепостного права, когда крестьяне формально получили свободу, но не были наделены землей, фактически породила наемных работников (впоследствии пролетариат). Была проведена финансовая реформа: создан центральный банк (Госбанк Российской империи), учреждены коммерческие банки, акционерные общества и биржи, в стране появились разные иностранные авантюристы (сегодня их назвали бы «иностранными инвесторами»). Были проведены судебная, земская, военная, образовательная и др. реформы. «Сборник по делам печати»[1] дает представление о документах, регулировавших деятельность прессы в России в период с 1863-го по 1865-й гг. В этот период важную роль играла цензура. В 1865 г. было создано Главное управление по делам печати при Министерстве внутренних дел, что изменило систему цензуры. Все эти реформы рушили патриархальный строй России, утверждали власть капитала, причем не только отечественного, но и иностранного. Преобразования происходили в духе экономического либерализма, привнесенного из Европы. Возникла почва для разного рода мошенничества и казнокрадства, почти как в наши дни, когда Всемирную паутину захватили мошенники разного толка, и во многих отраслях процветает коррупция.

Драматические события того времени (фактически буржуазная революция) оказались в поле зрения лучших писателей (Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев и др.). Эти писатели сумели сохранить в своих произведениях свой век «во всей его истине», сопоставляя его со временем «упадка Рима», со временем «самоубийц и восклицаний “Хлеба и зрелищ!”» (Н. К. Михайловский).

Очерки о «ташкентцах» М. Е. Салтыкова-Щедрина печатались в «Отечественных записках» по отдельности, не в том порядке, в каком были собраны в книге «Господа ташкентцы». В остро сатирической форме писатель изображает метаморфозы, происходившие в России в переломный момент русской истории, акцентируя внимание на российском чиновничестве. Чиновничество в России всегда было предрасположено к коррупции, казнокрадству и прочим злоупотреблениям, но в 1860-е гг. XIX века злоупотребления достигли апогея.

Как отмечают некоторые литературоведы, сатирический цикл очерков «Господа ташкентцы» в какой-то мере продолжает традиции более ранних произведений писателя («Помпадуры и помпадурши», «Дневник провинциала в Петербурге»). Поводом для появления одного из самых блестящих сатирических обобщений – литературного типажа «ташкентца» – послужили наблюдения и анализ жизненного материала после овладения Россией обширными территориями Средней Азии. Завоеванный в 1865 г. Ташкент через два года стал центром нового Туркестанского генерал-губернаторства. В своих ранних произведениях писатель уже создал немало различных типов чиновников-коррупционеров, которых называл «шалунами», «легковесными», «хищниками». И вот новое определение – «ташкентец», только формально привязанное к географическому названию – Ташкент. «Ташкентец» – собирательный образ чиновника, связанный не только с Ташкентом, но порожденный эпохой, переоценкой ценностей.

М. Е. Салтыков-Щедрин иронично отмечает, что «ташкентца» можно встретить в любом городе, стоит лишь внимательнее присмотреться. Салтыков-Щедрин писал не о том, что творилось в Ташкенте и Туркестане, в центре его внимания были герои, которые жили, учились, работали, вершили свои дела и делишки повсеместно, в том числе в местах, весьма далеких от Средней Азии. В предисловии «От автора», появившемся в 1873 г. в первом отдельном издании книги, Салтыков-Щедрин выражал желание написать следующую ее часть – «Ташкентцы в действии», где в центре внимания, действительно, были бы Ташкент и ташкентские дела. Но она не была написана.

Антигерои Салтыкова-Щедрина в «Господах ташкентцах» даются в процессе становления, что называется, с младых ногтей: их семейная среда, процесс обучения и воспитания, детство, отрочество, юность. Писатель изображает и корни, и причины их появления, и эволюцию типов. В большинстве случаев «ташкентец» – «это опасный мечтатель, способный только разрушать, а не созидать!..»[2]

Период правления императора Александра II (его принято называть «освободителем» и «реформатором», а правильнее было бы назвать «перестройщиком») очень схож со временами Михаила Горбачёва и Бориса Ельцина (середина 1980-х – начало 1990-х гг.), называемыми «перестройкой», и во многом он предвосхитил эту грядущую эпоху.

«Ташкентец» уверенно и без промедления готов заниматься любым делом – юриспруденцией, финансами, образованием, потому что любой вид занятий дает ему возможность красть, брать взятки, злоупотреблять служебным положением.

Все они: Nicolas (Коля Персианов) – сын Ольги Сергеевны Персиановой (интересной вдовы, упорхнувшей в Париж), Пьер Накатников, Павел Денисыч Мангушев, Хмылов (по прозвищу «палач»), Голопятов (по прозвищу «Агашка»), Миша Нагорнов (поздний сын статского советника Семёна Прокофьевича), Перемолов, Поротоухов, Порфирий Велентьев и др. – «люди, которым дотоле присваивались презрительные наименования “соломенных голов”, “гороховых шутов”, “проходимцев” и даже “подлецов”, вдруг оказались гениями, перед грандиозностию соображений которых слепли глаза у всех не посвященных в тайны жульничества»[3]. Такую нелестную характеристику дает им сатирик в главах «Что такое “ташкентцы”?» и «Ташкентцы приготовительного класса. Параллель пятая и последняя».

Как тут не вспомнить «гениальных» финансистов и реформаторов недавнего прошлого, которые запускали еще более грандиозные проекты, чем Порфирий Велентьев, – таких «гениев», как Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Борис Березовский, связанных с реформами 1990-х. Их проекты по либерализации цен, по ликвидации государственной монополии внешней торговли, по отмене ограничений на трансграничное движение капитала, по сворачиванию директивного планирования и т. п. Но самое главное их «достижение» – приватизация государственных предприятий, почти полное уничтожение госсектора экономики. «… Не живут ли господа ташкентцы посреди нас? не рыскают ли стадами по весям и градам нашим?

И ведь никто-то, никто не признает их за ташкентцев, а все видят лишь добродушных малых, которым до смерти хочется есть…»[4] – рассуждает Салтыков-Щедрин в главе «Ташкентцы-цивилизаторы». В той же главе, но в другом месте, он подчеркивает: «Чего хотели упомянутые выше люди? – этот вопрос разрешается одним словом:

Жрать!!

Жрать что бы то ни было, ценою чего бы то ни было!»[5]

Салтыков-Щедрин в цикле жестко критикует общественную апатию и отсутствие гражданственности, тип людей, живущих в уединении, избегая общественной жизни и ответственности. Автор подчеркивает порочный круг общественной стагнации и смены поколений, которые не решают базовых проблем. «Ташкентцы» – собирательный типаж, концептуальная модель недобросовестных бюрократов и предпринимателей, беззастенчивых казнокрадов, злоупотребляющих властью.

Более того, писатель расширяет рамки созданных обобщенных им образов, дополняя их весьма широким кругом гонителей просвещения, ограниченных ретроградов, склонных к насаждению «азиатчины» в политике и общественной жизни, тех, кто настроен враждебно к европейской политической традиции, духу гражданского общества, людей, живущих в своей обособленности и избегающих любых перемен. В переходные эпохи такие явления становятся особенно заметными. Автор подчеркивает, что они символизируют несовершенство человека, неспособность общества осознать и избежать повторения одних и тех же ошибок. Отсутствие настоящих «рамок», в которых хорошее могло бы упразднять дурное, приводит к тому, что автор видит будущее как череду бесконечных «ташкентов», что вызывает чувство безнадежности и беспросветности будущего.

По Салтыкову-Щедрину, «жизнь – арена, в которой регулятором человеческих действий является даже не борьба, а просто изворотливость, надувательство и бездельничество»[6], позволяющие достаточно быстро продвигаться по службе и занимать ключевые посты во властных структурах, подобно Порфише Велентьеву.

Завершается книга печальным выводом Менандра Семёновича, слушающего рассказы своего сына Порфиши «о самоновейших способах накопления богатств… Очевидно, он уже подозревал в Порфише реформатора, который придет, старый храм разрушит, нового не возведет и, насоривши, исчезнет, чтоб дать место другому реформатору, который также придет, насорит и уйдет...»[7].

Как свидетельствуют факты, и в наши дни немало таких «Порфиш-реформаторов», обучавшихся по тем же учебникам экономики, что и Порфиша Салтыкова-Щедрина, и оказавшимися успешными лишь в деле разрушения старого храма. Нового храма они не создали и создавать не собираются. А вот сора после себя оставляют предостаточно.

Выбор жанра, идейно-тематическая тенденциозность книги обусловлены идейно-эстетическими воззрениями автора, свойствами его дарования, характером конкретно-творческого замысла, цензурным запретом пользоваться свободным словом и др. Саркастическое повествование о Ташкенте, веселый рассказ про «так называемое классическое образование, то есть такое, которое имело свойством испаряться немедленно по оставлении пациентом школьной скамьи»[8], сменяются мрачным повествованием о «человеке, питающимся лебедой». Две составляющие повествования – комическая и трагическая стороны человеческого бытия – придают циклу особую глубину, многогранность и целостность, несмотря на сложную систему иносказаний.

А. С. Бушмин в книге «Художественный мир Салтыкова-Щедрина» (Л., 1987) указывает, что использование гротеска – ключевой художественный прием, который является неотъемлемой частью сатирического гения. Гротеск в творчестве Салтыкова-Щедрина включает гиперболу, фантастику, абсурд и позволяет убедительно обличать недостатки общественной жизни, вместе с тем подчеркивая реалистичность, которая парадоксальным образом проявляется через карикатурность и фантастичность образов. В результате проясняется объем понятий «ташкент», «ташкентцы»: «страна, лежащая повсюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем», т. е. вся Россия и ее «деятели»-чиновники, исполнители предначертаний власти.

Сюжет прогнозировал преступления, обнажив перед читателем «духовное своеобразие» людей, которым предстоит «оседлание отечества». Это позволяет рассматривать «Господ ташкентцев» как произведение по-своему цельное, завершенное по замыслу, но с открытым финалом.

 

***

Великий сатирик, перфекционист и экспериментатор Салтыков-Щедрин как бы оставил свой цикл в назидание потомкам в надежде, что они продолжат его в будущие времена. И это не могло не произойти, в том числе и в нашем городе.

Известный этнограф, коллекционер, экскурсовод, влюбленный в Ташкент и знающий его во всех деталях исторического прошлого и настоящего, Борис Анатольевич Голендер малым тиражом (50 экземпляров) в 2007 г. издал сборник очерков о знаменитых ташкентцах, проиллюстрировав его редкими фотографиями, многие из которых публиковались впервые.

Но Борис Голендер ставил перед собой совершенно иную цель. Его «ташкентцы» – это люди, составляющие славу и гордость Отечества. Словно восстанавливая историческую справедливость, коренной ташкентец Б. Голендер создал литературное произведение, посвященное любимому городу и жителям – ученым и военным, инженерам и промышленникам, представителям различных слоев узбекской и русской интеллигенции, чьими неустанными трудами закладывалась основа современного Ташкента. Это иной мир, иное целеполагание, другая, нетронутая Салтыковым-Щедриным, сторона медали. Да и времена другие…

Сборник «Мои господа ташкентцы» стал настоящим открытием неизвестного мира для тех, кто вовсе не знает истории Ташкента, и тех, кто всерьез заинтересован великим, подлинным прошлым. Эта книга, основанная на документах и фактах, – ценнейший научный источник. По мнению узбекистанского археолога, академика АН РУз, доктора исторических наук Эдварда Васильевича Ртвеладзе, «нет сомнений, что эта книга займет должное место в еще недостаточно богатом ряду книг о прошлом Ташкента. Бесспорно и то, что она вскоре после выхода в свет станет раритетом, ибо в ней живые образы людей соседствуют с уникальными фотографиями»[9].

Конечно, книга Б. Голендера основана не только на авторской рецепции, конкретные документы, архивные материалы позволяют автору воссоздать убедительный реалистический образ иного Ташкента, дополнить его другими фактами, другими «ташкентцами», лишь в названии перекликаясь с циклом Салтыкова-Щедрина. Б. Голендер ставил перед собой не обличительную творческую задачу, а задачу показать истинных патриотов, служащих Отечеству. В главе «Вместо предисловия» он делится с читателем своим творческим замыслом и отмечает, что подвигло его написать такую книгу «горячее желание воскресить благодарную память у моих современников – вот что заставило меня взяться за перо. Так и родилась эта книга – рассказ об истории Ташкента в биографиях его знаменитых граждан»[10]. В книге собраны истории об известных людях, оставивших след в истории города – от Ходжи Ахрара и шейха Ховенди Тахура до опального великого князя Николая Романова и художника Александра Волкова. Среди ярких событий и свершений в истории города – личности, чьи биографии составили книгу: великие и малоизвестные граждане, в том числе ташкентский шейх и миротворец Ишан Убайдулла Ходжа Ахрар, глава суфийского братства в XV в.; его современник, поэт и воин Юнус-хан моголистанский; знаменитые архитекторы начала ХХ в., строившие новый Ташкент, Вильгельм Гейнцельман и Алексей Бенуа; «эмигрант из Герата», поэт XV – начала XVI вв. Зайнуддин Махмуд Васифи, более 30 лет проживший в Ташкенте; «странный генерал» Джурабек, выдающийся военный деятель XIX в., один из первых действительных членов Туркестанского кружка любителей археологии (ТКЛА) и «один из первых собирателей восточных рукописей в Ташкенте, и в этом качестве он, безусловно, заслуживает самой глубокой признательности потомков»[11]: половина его собрания древневосточных рукописей ныне хранится в Институте востоковедения АН РУз и библиотеке Национального университета Узбекистана им. Мирзо Улугбека.

Список прославленных земляков автора сборника «Мои господа ташкентцы» продолжил первый выдающийся издатель ташкентской литографии «Гулямия» Гулям Хасан Арифджанов. Б. Голендер завершает очерк о нем с чувством гордости и искренней любви: «Когда я думаю о трудах и днях ташкентца Гуляма Хасана Арифджанова, мне кажется, что он в полной мере осуществил девиз прославленного российского книгоиздателя И. Д. Сытина – “Жизнь для книги”. И я мысленно называю Гуляма Хасана Арифджанова “ташкентский Сытин”. Пусть будет над ним благодарная память потомков»[12].

В книге много захватывающих историй, по-новому открывающих, казалось бы, знакомые, а порой и вовсе неизвестные имена. Среди них – «хранитель шариата» полковник Павел Павлович Цветков, приговоренный в 1919 г. Туркестанским ЦИКом к расстрелу будто бы за участие в руководстве так называемым Осиповским восстанием в Ташкенте. Славную плеяду «ташкентцев» дополняют «городской голова» – ученый и администратор, педагог и путешественник – Николай Гурьевич Маллицкий, много сделавший для города до революции в ирригационной и телефонной системах, освещении, строительстве, мощении дорог; почетный гражданин Ташкента В. Ф. Духовская; строитель дореволюционного Ташкента архитектор Алексей Бенуа; туркестанский художник-миниатюрист Сергей Юдин; живописец Алексей Исупов; волшебники «Бирюзовой чайханы» поэты Александр Ширяевец (А. В. Абрамов) и его друг Павел Поршаков, часто печатавшиеся в местной прессе под псевдонимом «братья Шир-Пор»; поэт и переводчик Константин Липскеров; «имажинист кисти» (так назвал его С. Есенин), мастер «Гранатовой чайханы» и поэт Александр Волков, о котором Б. Голендер пишет: «… при жизни А. Волкова его стихи не публиковались. Лишь в 1968 году с легкой руки Эдуарда Бабаева в нашем журнале “Звезда Востока” изданы впервые одиннадцать волковских стихотворений и девять четверостиший. Они же были перепечатаны в известной книге М. И. Земской “Мастер "Гранатовой чайханы"”, вышедшей в 1975 году в Москве»[13]. Автор подробно рассказывает о дружбе с известным писателем, автором эпопеи «Звезды над Самаркандом» Сергеем Бородиным и многими ташкентскими коллекционерами. Нас с этими «ташкентцами» объединяет история родного города и коллективная память о ней, поэтому они нам так дороги.

В отличие от М. Е. Салтыкова-Щедрина, ставившего перед собой задачу создать остро сатирический типаж «ташкентца», Борис Голендер исторически заслуженно определяет своих земляков как созидателей хранителей святой истории, традиций и национального духа, лучших человеческих качеств: «Главное богатство города – это, конечно, люди, живущие в нем. Знаменитый ташкентский характер, вошедший в поговорку, понятие “дух Ташкента”, ставшее нарицательным, – это всё от особой атмосферы городской жизни. Ведь недаром говорят, что тот, кто хотя бы раз побывал в нашем городе, никогда его не забудет и обязательно… вернется. Вот уже третье тысячелетие своей жизни Ташкент не изменяет главной субстанции собственного мировосприятия. В этом, наверное, и заключается волшебство Ташкента. Оно скрывается в уютных чайханах Старого города, в гомоне ташкентских базаров, в огоньках вечерних фонарей, отражающихся в седом Анхоре на Урде, в том, что не перестают рисовать живописцы и воспевать поэты. Город из века в век меняется, а ташкентцы остаются ташкентцами»[14].

Таким образом, социальный цикл очерков «Господа ташкентцы» великого сатирика М. Е. Салтыкова-Щедрина с открытым финалом получил достойное продолжение, и в какой-то мере возражение, дополнившее плеяду «ташкентцев», во многом поспорив с крылатой идиомой господа ташкентцы. У книги Б. А. Голендера, несомненно, тоже будет продолжение, потому что искусство слова как природа «древа жизни» имеет связь с предками, сохраняет преемственность поколений и имеет удивительное свойство прорастать новой невиданной ветвистой зеленой кроной в будущие времена.

 

Гуарик БАГДАСАРОВА[15]

 

Об авторе: Гуарик (Гухарик) БАГДАСАРОВА – поэт, прозаик, публицист, искусствовед, педагог, член СЖ Узбекистана. Родилась в 1951 г. в Ташкенте. Окончила журфак МГУ им. М. В. Ломоносова и факультет теории, истории изобразительного искусства Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры им И. Е. Репина. Автор двадцати научных статей по журналистике и медиа-культуре, семи книг стихов, прозы и публицистики. Активно публикуется в СМИ, в том числе на веб-сайтах «Культура Узбекистана», «Письма о Ташкенте», а также в коллективных литературных сборниках, журнале «Звезда Востока». Ведет интернет-блоги о культуре «Близкое эхо» и «Близкое эхо-2». Живет в Ташкенте.

 

---

[1] Сборник по делам печати (с 1863 по 1865 гг.). – СПб., 1865.  С. 4.

[2] Салтыков-Щедрин М. Е. Господа «ташкентцы». Картины нравов // Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 20 т. / АН СССР, ИРЛИ (Пушкинский Дом); ред. коллегия: С. А. Макашин (гл. ред.) [и др.]. – М.: Художественная литература, 1970. – Т. 10. Господа ташкентцы. 1869 – 1872. Дневник провинциала. 1872. В больнице для умалишенных. 1873 / [тексты подгот. В. Н. Баскаков, Д. М. Климова; примеч. сост. Л. Р. Ланский, А. М. Турков]. – 839 с. (электр. ресурс: http://az.lib.ru/s/saltykow_m_e/text_0025.shtml).

[3] Там же.

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Там же.

[8] Там же.

[9] Ртвеладзе Эдвард. Аннотация к книге. / В кн.: Голендер Борис. Мои господа ташкентцы. – Т.: Инфоком.уз, 2007.  С. 3.

[10] Голендер Борис. Мои господа ташкентцы. – Т.: Инфоком.уз, 2007.  С. 7.

[11] Там же. С. 63.

[12] Там же. С. 73.

[13] Там же. С. 193-194)

[14] Там же. С. 21.

[15] //Звезда Востока, № 1, 2026. С. 92-108

 

Символизм и другие направления в поэзии Серебряного века и их значение в наши дни

 

       В информационно-библиотечном центре Мирзо-Улугбекского района (бывшая библиотека им. Л. Толстого) 24 февраля 2026 г. состоялся  тематический вечер «Школы и направления Серебряного века в поэзии». Главным докладчиком был член Союза российских писателей, заведующий отделом литературы и искусства  журнала «Звезда Востока» Алексей Кирдянов. Активисты ЛТО «Данко» при РКЦ Уз и Ташкентского творческого объединения авторской песни и поэзии «Арча»: А. Татаринцев, Г. Багдасарова,  Т. Грушина, Г. Зазулина, Ш. Баширова, Ф. Мухамеджанов - читали стихи А. Блока, М. Цветаевой, О. Мандельштама, И. Анненского, А. Белого, В. Соловьёва, К. Бальмонта, М. Волошина, Ф. Сологуба, Черубины де Габриак (Елизавета Дмитриева). В. Иванова. Лирические песни на стихи Анны Ахматовой, Николая Гумилёва, Марины Цветаевой на вечере исполнили Дания Рысаева и Людмила Деканова под аккомпанемент гитары. Они напоминали небольшие сюжетные новеллы, в которых нашлось место всему: мудрой иронии, гимну любви, жажде житейской радости, выстраданному гуманизму, глубинному чувству Отечества.

Серебряным веком в литературе принято называть исторический период: конец XIX — начало XX веков, данное по аналогии с Золотым веком (начало XIX века). На авторство термина претендовали философ Николай Бердяев, поэты и критики Николай Оцуп, Владимир Маяковский. Докладчик выделил  несколько литературных направлений, привёл лучшие образцы символизма в литературе и  живописи. Многие из них были нам известны со школьной скамьи; другие пришлось заново открывать для себя, расширяя свой кругозор. К этому  вечеру работники библиотеки подготовили одноимённую книжную выставку из произведений поэтов Серебряного века.

Русский символизм (1890-е годы—1910 год) явился порождением глубокого кризиса, охватившего европейскую культуру в конце XIX века. Кризис проявился в негативной оценке прогрессивных общественных идей, в пересмотре моральных ценностей, в утрате веры в силу научного сознания, в увлечении идеалистической философией. Русский символизм зарождался в годы крушения народничества и широкого распространения пессимистических настроений. Всё это обусловило тот факт, что литература Серебряного века ставила не злободневные социальные вопросы, а глобальные философские.  На формирование русского символизма повлияли поэзия А. Фета, Ф. Тютчева, проза Ф.М. Достоевского.

К «старшим» символистам современные исследователи истории литературы относят таких петербургских писателей, как Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, Ф.К. Сологуб, Н.М. Минский. Их творчество, в силу упаднических настроений, иногда называют «декадентским». Этот список дополнили московские поэты В.Я. Брюсов, К. Д. Бальмонт. К «младшим» символистам относятся А. Блок, А. Белый, В.И. Иванов. «Младшие» воспринимали символизм в философско-религиозном ключе. Для них символизм был философией, преломлённой в поэтическом сознании.

На вечере Александр Татаринцев прочитал наизусть раннее символическое стихотворение А. Блока «Девушка пела в церковном хоре» (1905). Сам Блок охарактеризовал свои стихи как растянувшийся на много лет «дневник его жизни». При этом великий лирический поэт  говорил за всех и об общем. Потому что «Истинный поэт – всегда «эхо мира, а не только нянька своей души», - по выражению М. Горького. Александр Блок мечтал о том, что будущий его читатель («юноша весёлый») простит ему «угрюмство» и увидит в его поэзии торжество добра, света и свободы, что и случилось на самом деле. И в наши дни поэзия А. Блока помогает людям жить, любить, творить и бороться.

Акмеизм («адамизм») был основан символистами и противостоял одноимённому направлению. Акмеисты провозглашали материальность, предметность тематики и образов, точность слова (с позиций «трудное служение поэта в миру»). Его становление связано с деятельностью поэтической группы «Цех поэтов». Основателями акмеизма были Николай Гумилёв и Сергей Городецкий. К течению присоединились жена Гумилёва Анна Ахматова, а также Осип Мандельштам, Михаил Зенкевич, Георгий Иванов.

Поэзия Анны Ахматовой традиционно относится к акмеизму — одному из ключевых модернистских течений Серебряного века. Она была одной из основательниц этого направления, для которого характерны вещность, точность слова, ориентация на конкретный мир, ясность образов и психологизм. Помимо акмеизма, её творчество часто рассматривают в контексте более широкого понятия — «модерна» в более поздний период — в контексте диалога с традициями классической русской поэзии.

С годами на смену лиризму и драматизму поэзии Ахматовой приходит трагедийное восприятие жизни. Примерами этой творческой эволюции  от лирических миниатюр сборников  «Вечер», «Четки» к большой форме могут служить автобиографическая лиро-эпическая поэма (иногда определяемая как цикл стихотворений), посвящённая жертвам сталинских репрессий 1930-х годов, -  гениальный «Реквием» и её «Поэма без героя», над которой она работала более 20 лет. Таким образом, в художественном мире Ахматовой соединились две эпохи культуры: классическая – пушкинско-блоковская – и та, что совпала с самыми драматическими периодами жизни поэта. Анна Ахматова до конца своих дней осталась верна Пушкину и Серебряному веку русской поэзии, из которого произросла её художественная система. Она до конца своих дней верила в русское искусство и русскую речь: «И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. Свободным и чистым тебя пронесём, и внукам дадим, и от плена спасём. Навеки!» - писала она во время её эвакуации в Ташкенте в годы Второй мировой войны.

        Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938) - русский поэт, прозаик, переводчик, эссеист, Один из крупнейших русских поэтов XX века. В молодости он тяготел к акмеистам и всю жизнь тосковал по мировой культуре – красоте и смыслу бытия, глубине жизни. Для него именно культура, искусство позволяли проникнуть в эту глубину. 

Анна Ахматова познакомилась с Осипом Мандельштамом на башне Вячеслава Иванова весной 1911 года, и потом они эпизодически встречались довольно часто в редакциях,  у знакомых, на пятницах в  Гиперборее, т.е. у Лозинского, в «Бродячей собаке», в «Царском селе» и в «Цехе поэтов», где Мандельштам  очень скоро стал первой скрипкой. В «Листках из дневника» А. Ахматова вспоминает о Мандельштаме: «На вопрос, что такое акмеизм, Мандельштам ответил: «Тоска по мировой культуре»[1].

В статье «Слово и культура» он говорит о том, что «поэзия – плуг, взрывающий время и возвращающий нам самые сокровенные пласты культуры». Поэзия Мандельштама и сегодня помогает нам вернуться к этому переживанию мировой культуры, заново сродниться с ней, принять её как сыновнее наследие, а не как что-то далёкое и чужое, бывшее задолго до нас.

     Прочитанные мною на литературно-музыкальном вечере ранние стихи Мандельштама «Только детские книги читать…» (1908), созданные в Санкт-Петербурге, и поздние «Я тебя никогда не увижу…» (1930), написанные во время его поездки в  Армению, приоткрыли культурный код Поэта – духовную память человечества:

***

Только детские книги читать,

Только детские думы лелеять,

Всё большое далёко развеять,

Из глубокой печали восстать.

Я от жизни смертельно устал,

Ничего от неё не приемлю,

Но люблю мою бедную землю,

Оттого, что иной не видал.

Я качался в далёком саду

На простой деревянной качели,

И высокие тёмные ели

Вспоминаю в туманном бреду.                                                           

1908

***

Я тебя никогда не увижу,

Близорукое армянское небо,

И уже не взгляну прищурясь

На дорожный шатер Арарата,

И уже никогда не раскрою

В библиотеке авторов гончарных

Прекрасной земли пустотелую книгу,

По которой учились первые люди.

1930

    Поэзия Мандельштама и сегодня помогает нам вернуться к этому переживанию мировой культуры, заново сродниться с ней, принять её как сыновнее наследие, а не как что-то далёкое и чужое, бывшее задолго до нас. Ему самому это родство с мировой культурой помогло в противостоянии «веку-зверю», в зрачки которому ему довелось заглянуть. Он умер в пересыльном лагере на Дальнем Востоке: «Он и сам в числе этих протоптавших «тропу в пустоте» – один из главных духовных свидетелей эпохи, тех, кто даёт надежду, что эта жертва не бессмысленна, она, действительно, даёт свет во тьме и путь над пропастью прокладывает» (Ю. Балакшина).

Русский футуризм был первым авангардным течением в русской литературе. Отводя себе роль прообраза искусства будущего, футуризм в качестве основной программы выдвигал идею разрушения культурных стереотипов и предлагал взамен апологию техники и урбанизма как главных признаков настоящего и грядущего. Родоначальниками русского футуризма были члены петербургской группы «Гилея». «Гилея» была самым влиятельным, но не единственным объединением футуристов, существовали также эгофутуристы во главе с Игорем Северянином (Санкт-Петербург), группы «Центрифуга» и «Мезонин поэзии» в Москве, а также группы в Киеве, Харькове, Одессе, Баку. В России «кубофутуристами» называли себя «будетляне», члены поэтической группы «Гилея». Для них был характерен демонстративный отказ от эстетических идеалов прошлого, эпатаж, активное использование окказионализмов. В рамках кубофутуризма развилась «заумная поэзия». К поэтам-кубофутуристам относились Велимир Хлебников, Елена Гуро, Давид и Николай Бурлюки, Василий Каменский, Владимир Маяковский, Алексей Кручёных, Бенедикт Лившиц.

Известнейшими новокрестьянскими поэтами Серебряного века были Николай Клюев, Пётр Орешин, Сергей Клычков и Сергей Есенин. Они обращались к теме деревенской России (вопреки России «железной»): их поэзия была связана с миром природы и устного народного творчества.

Имажинисты заявляли, что цель творчества состоит в создании образа. Основное выразительное средство имажинистов — метафора. Для имажинистов характерен эпатаж, анархические мотивы. На стиль и общее поведение имажинизма оказал влияние русский футуризм. Основатели имажинизма — Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Сергей Есенин. К имажинизму также примыкали Рюрик Ивнев и Николай Эрдман.

В палитре поэзии Серебряного века были и такие имена, не принадлежавшие ни к одному литературному течению. Среди них - Марина Цветаева.  Марина Цветаева(1892-1941) — самобытный поэт Серебряного века, чья судьба стала олицетворением трагедии интеллигенции. Встав особняком от литературных течений, она создала уникальный стиль с "безмерным" эмоциональным накалом. Революция, разлука с мужем, эмиграция (1922–1939) с нищетой, возвращение в СССР и самоубийство в Елабуге — путь, полный невостребованности и одиночества.

«Любовь» в широком понимании была главной темой творчества Цветаевой. Марину Цветаеву и Осипа Мандельштама связывала тесная дружба, и категория нежности («Откуда такая нежность?») в их поэтической переписке; духовная близость и совершенная самобытность в независимом друг от друга литературном творчестве. Марина Цветаева не примыкала ни к одному литературному течению (символизму, акмеизму, футуризму и др.) и не создавала собственных школ. Для читателей-современников появлением «новой» Цветаевой стал выход «Вёрст» (М., 1921).

Борис Пастернак в очерке «Люди и положения» (1956) о 1910-х годах писал: «В те годы наших первых дерзаний только два человека, Асеев и Цветаева, владели зрелым, совершенно сложившимся поэтическим слогом» и далее: «…только двое, Асеев и Цветаева, выражались по-человечески и писали классическим языком и стилем». С годами стиль Цветаевой становился всё более индивидуальным, не похожим на другие, с его неповторимыми рваными ритмами и необщей интонацией. Мало кто из больших поэтов менялся так стремительно, как Цветаева. Поэтесса признавалась: «Литературных влияний не знаю, знаю человеческие…». Главное, она знала «цену своей силе» и «как её будут любить через сто лет».

         В подтверждение этого взгляда на поэзию М. Цветаевой автор этих строк прочитала её стихотворение 1915 г. «Сини подмосковные холмы», которым ранняя Цветаева «была тем самым, чем хотели быть и не могли все остальные символисты, вместе взятые» (Б. Пастернак):

Сини подмосковные холмы,

В воздухе чуть теплом — пыль и деготь.

Сплю весь день, весь день смеюсь, — должно быть

Выздоравливаю от зимы.

Я иду домой возможно тише.

Ненаписанных стихов — не жаль!

Стук колес и жареный миндаль

Мне дороже всех четверостиший.

Голова до прелести пуста,

Оттого, что сердце — слишком полно!

Дни мои, как маленькие волны,

На которые гляжу с моста.

Чьи-то взгляды слишком уж нежны

В нежном воздухе, едва нагретом...

— Я уже заболеваю летом,

Еле выздоровев от зимы.

13 марта 1915

 

Двухчасовой музыкально-литературный вечер не мог охватить все направления поэзии Серебряного века, но оставил в душе  зазеркалье, в котором как в последнем прижизненном сборнике стихотворений Анны Ахматовой «Бег времени», опубликованном в 1965 году, отразилось «и время прочь, и пространство прочь»; «… и во всех зеркалах отразился / Человек, что не появился… / Гость из будущего…» (А. Ахматова. «Поэма без героя») – т.е. мы с вами.

------------------------------------------------------------------

[1] Ахматова А.. В то время я гостила на земле. – М.: Cоsmopolis, 1991. С.197_

Гуарик Багдасарова, искусствовед, член СЖ Узбекистана

 Фото Т. Грушиной, Ф. Мухамеджанова и др.