«Хранитель старого Ташкента» Борис Голендер

 

В Ташкенте пятого февраля 2026 г. скончался историк и краевед, журналист и писатель Борис Анатольевич Голендер. Он родился в Ташкенте в 1947 году. Его семья была тесно связана с историей страны. Родители познакомились во время Великой Отечественной войны: отец служил военным лётчиком, мать – старшим лейтенантом медицинской службы и работала полковым врачом.

Борис Голендер участвовал в создании в 1981 г. Государственного литературного музея Сергея Есенина -  эпицентра  литературной и культурной жизни в Ташкенте. До последних дней он работал там научным сотрудником и проводил экскурсии для жителей и гостей узбекской столицы, участвовал во всех  литературных вечерах и творческих встречах с местными и зарубежными писателями и поэтами. Музей Сергея Есенина ежегодно посещают около пяти тысяч человек. Основную часть аудитории составляют школьники, однако сюда регулярно приходят туристы, литераторы, исследователи и известные деятели культуры.

Борис Голендер навсегда останется в памяти ташкентцев как человек, который умел рассказывать историю одного из древнейших городов Центральной Азии с более чем двухтысячной историей (2217 лет исполняется в этом году) так живо и честно,  что его рассказ превращался в подлинную  историю  о судьбах людей. За эту способность словно рассказчика-очевидца его называли «хранителем старого Ташкента», исторической памяти узбекской столицы и культурного наследия Узбекистана, которую трудно переоценить в наше быстротечное время.

Главной книгой его жизни стала «Мои господа ташкентцы», выпущенная в свет в 2007 г. Десятая книга – «энциклопедия истории всего региона» - «Ульфат: узоры Узбекистана»  в соавторстве с  Георгием Гришиным – была  издана в 2025 г. незадолго до  ухода в вечность человека-планеты, чей свет будет озарять нас теперь с небес.

 

«Мои господа ташкентцы» Бориса Голендера

Как известно, великий сатирик, перфекционист и экспериментатор М.Е. Салтыков-Щедрин, чьё 200-летие со дня рождения мы отмечаем в этом году, не завершил свой общественный роман «Господа ташкентцы», оставив потомкам продолжить его в будущем времени. И такой человек нашёлся - известный этнограф, коллекционер, экскурсовод, историк и просто человек, влюблённый в Ташкент и знающий его во всех деталях исторического прошлого и настоящего. Борис Голендер малым тиражом, всего в 50 экземплярах, в 2007 году издал сборник биографических очерков о знаменитых гражданах узбекской столицы и проиллюстрировал его редкими фотографиями, многие из которых публиковались впервые.

  Словно восстанавливая историческую справедливость, коренной ташкентец Борис Анатольевич Голендер создал новое литературное произведение, посвящённое любимому и родному городу, точнее его жителям – учёным и военным, инженерам и промышленникам, представителям различных слоёв узбекской и русской интеллигенции, чьими неустанными трудами закладывалась основа современного Ташкента.

«Мои господа ташкентцы» стала настоящим открытием неизвестного мира для тех, кто вовсе не знает старого Ташкента, безвозвратно ушедшего после землетрясения 1966 года. Для тех же, кто всерьёз занимается историей Ташкента, эта книга – ценнейший научный источник. Такое мнение после прочтения книги выразил советский, грузинский и узбекистанский археолог и историк; академик Академии наук Республики Узбекистан, доктор исторических наук, Эдвард Васильевич Ртвеладзе (1942-2022): «Нет сомнений, что эта книга займёт должное место в ещё недостаточно богатом ряду книг о прошлом Ташкента. Бесспорно и то, что она вскоре после выхода в свет станет раритетом, ибо в ней живые образы людей соседствуют с уникальными фотографиями»[1].

         Борис Голендер в предисловии делится с читателем, что подвигло его написать такую книгу: «Горячее желание воскресить благодарную память у моих современников - вот что заставило меня взяться за перо. Так и родилась эта книга - рассказ об истории Ташкента в биографиях его знаменитых граждан»[2]. В книге собраны истории о разных известных людях, оставивших след в истории города - от Ходжи Ахрара и Шейха Ховенди Тахура до великого опального князя Николая Константиновича Романова и художника Александра Волкова. Историю города украсили биографии его великих и малоизвестных граждан, среди которых были: ташкентский шейх и миротворец Ишан Убайдулла Ходжа Ахрар, глава суфийского братства в XV в; его современник, поэт и воин  Юнус-хан моголистанский; знаменитые архитекторы начала ХХ в., строившие новый Ташкент- Вильгельм Гейнцельман и Алексей Бенуа; «эмигрант из Герата», поэт Зайнуддин Махмуд Васифи XV – начала  XVI вв., более 30 лет проживший в Ташкенте;  «странный генерал» Джурабек, выдающийся военный деятель XIX века, один из первых действительных членов ТКЛА – Туркестанского кружка любителей археологии - и «один из первых  собирателей восточных рукописей в Ташкенте, и в этом качестве он, безусловно, заслуживает самой глубокой признательности потомков»[3]. Половина его древних восточных рукописей ныне хранится в Институте востоковедения Академии наук Республики Узбекистан и в библиотеке Национального университета Узбекистана им. Мирзо Улугбека.

      Список прославленных наших земляков продолжил первый выдающийся издатель ташкентской литографии «Гулямия» Гулям Хасан Арифджанов. Б. Голендер завершает очерк о нём с искренней любовью и чувством гордости: «Когда я думаю о трудах и днях ташкентца Гуляма Хасана Арифджанова, мне кажется, что он в полной мере осуществил девиз прославленного российского книгоиздателя И.Д. Сытина - «Жизнь для книги». И я мысленно называю Гуляма Хасана Арифджанова - «ташкентский Сытин». Пусть будет над ним благодарная память потомков»[4].

         Читателей  на страницах книги ожидает ещё много захватывающих историй, по-новому открывающих казалось бы знакомые нам и вовсе неизвестные имена: среди них – «хранитель шариата, полковник Павел Павлович Цветков, приговорённый 

29 мая 1919 года Туркестанским ЦИК к расстрелу будто бы за участие в руководстве так называемым Осиповским восстанием в Ташкенте. Славную плеяду «ташкентцев» дополнили «Городской  голова», учёный и администратор, педагог и путешественник

Н.Г. Малицкий, много сделавший для  нашего города  до революции в ирригационной и телефонной системах, освещении, строительстве, мощении  дорог;  «почётный гражданин Ташкента» В.Ф. Духовская; строитель дореволюционного Ташкента, архитектор Алексей Бенуа; туркестанский художник-миниатюрист Сергей Юдин и живописец Алексей Исупов; волшебники «Бирюзовой чайханы» - туркестанский поэт Александр Ширяевец (А.В. Абрамов) и его друг – поэт Павел Поршаков, часто печатавшиеся в местной прессе под псевдонимом «братья Шир-Пор», поэт и переводчик Константин Липскеров, «имажинист кисти» (как назвал его Сергей Есенин), мастер «Гранатовой чайханы» и поэт Александр Волков, о котором автор  отмечает: «Но при жизни А. Волкова его стихи не публиковались. Лишь в 1968 году с легкой руки Эдуарда Бабаева в нашем журнале «Звезда Востока» изданы впервые одиннадцать волковских стихотворений и девять четверостиший. Они же были перепечатаны в известной книге М.И. Земской «Мастер «Гранатовой чайханы», вышедшей в 1975 году в Москве. Лишь в последние годы в России появляются в печати отдельные стихотворные произведения Александра Волкова»[5] . Автор подробно рассказывает в книге о дружбе с известным писателем, автором эпопеи «Звёзды над Самаркандом» Сергеем Бородиным и многими другими ташкентскими коллекционерами. Нас с этими «ташкентцами» объединяет история родного города и коллективная память о ней, поэтому они нам так дороги.

В отличие от своего предшественника М.Е. Салтыкова-Щедрина, давшего уничижительную характеристику «ташкентцам» на долгие времена, Борис Голендер  исторически заслуженно определяет своих земляков следующим образом: «Главное богатство города - это, конечно, люди, живущие в нём. Знаменитый ташкентский характер, вошедший в поговорку, понятие «Дух Ташкента», ставшее нарицательным, - это всё от особой атмосферы городской жизни. Ведь недаром говорят, что тот, кто хотя бы раз побывал в нашем городе, никогда его не забудет и обязательно сюда вернётся. Вот уже третье тысячелетие своей жизни Ташкент не изменяет главным устоям, краеугольным камням собственного мироощущения. В этом, наверное, и заключается волшебство Ташкента. Оно скрывается в уютных чайханах старого города, в гомоне ташкентских базаров, в огоньках вечерних фонарей, отражающихся в седом Анхоре на Урде, в том, что не перестают рисовать живописцы и воспевать поэты. Город из века в век меняется, а ташкентцы остаются ташкентцами»[6].

Но и на этом историко-литературном раритете не завершилась судьба «господ ташкентцев». Автор книги продолжил тему «Мои господа ташкентцы» в цикле передач «Улица моя», выходившем на Ташкентской студии телевидения в 1990-ые годы ХХ века. Сотрудничество с теле- и киностудиями вылилось в создание восемнадцати фильмов, автором сценариев которых стал Борис Анатольевич Голендер. Два его фильма - «Корни и ветви древа святого» (Узбектелефильм, 1998 г.) и «Светя другим, страдаю сам» (Gala-film, 2013 г.) - получили награды на международных фестивалях. Среди сочинений Б. Голендера наибольшей популярностью пользуются, кроме «Моих господ ташкентцев» (2007 г.)  - «В этом городе камня и солнца» (2011 г.) - эссе об истории столицы Узбекистана в биографиях её знаменитых граждан. Знатоки охотно используют также оригинальные иллюстративные материалы из первой книги Б. Голендера «Окно в прошлое» (2002 г.) и многие другие его историко-просветительские экскурсии по городу, видео-рассказы, интервью в интернете.

Таким образом, знаменитый общественный роман «Господа ташкентцы» с открытым финалом великого сатирика XIX века М.Е. Салтыкова-Щедрина получил достойное продолжение и опровержение крылатой идиомы в документальной книге «Мои господа ташкентцы» нашего современника и земляка Б.А. Голендера. У этой книги, несомненно, тоже будет продолжение, потому что искусство слова, как природа «древа жизни», имеет связь с предками и сохраняет преемственность поколений и имеет удивительное свойство прорастать новой невиданной ветвистой зелёной кроной в будущие времена.

 

Гуарик Багдасарова, искусствовед, член СЖ Узбекистана

 

---

[1] Указ. соч. С.  3

[2] Указ. соч. С. 7

[3] Указ. соч. С. 63

[4] Там же. С. 73

[5] Голендер Б.  «Мои господа ташкентцы». С. 193-194

[6] Указ. соч. С. 21

Предзимний снег

 

             Правда простых человеческих историй

              сильнее любых, самых умных теорий.

             И по сути, всегда, во все времена

             есть только он и она.

                                                               Бах Ахмедов

 

Утром, когда я смотрю на себя в зеркало, из глубины стекла на меня взирает строго взрослеющее детство. Странно, неужели все женщины, глядя на своё отражение, не замечают едва уловимые признаки неотвратимого старения? Они ищут и находят в зеркальной яви начало начал себя — лик детства. На них молча глядят пятнадцати-шестнадцатилетние девчонки, в которых только-только пробуждается будущая женщина. Я узнаю ещё девственный овал лица, вопрошающий распахнутый взгляд и разбросанные вперемешку завитушки чёрных волос, беспорядочно свисающих на лоб и плечи. Их можно отбросить лёгким взмахом головы, но я этого не делаю. Непослушные, они всё равно снова разлетятся, как им вздумается, наперекор возрасту и в тайном согласии с затянувшимся в душе детством.

Душа тоскует по детству. По ночам это она навораживает безмятежные сны с запахом новогодней ёлки, когда на улице ещё осень, или хрупкой белизной полевых ромашек, когда бушует снежный февраль. Их дарит мне человек из сна, с неузнанными лицом и судьбой. А утром я долго гляжу в порхающий снег за окном, как будто чудо должно свершиться теперь, а не потом, когда я уже и не вспомню человека из сна.

Вот и сегодня мне снилось детство. Хотя этого не могло быть в детстве. Во сне я взрослая, как в жизни: мне все двадцать восемь. Сбегаю по лестнице к почтовому ящику в предчувствии письма. Наяву я это делаю раз десять на дню. Но предчувствие так часто обманывает нас. В снах эта подсознательная жизнь обретает конечный смысл. Мне везёт. Извлекаю из почтового ящика большой конверт от друга, бывшего однокашника Женьки Калинина. Какая радость! Радостно визжу, взбегая по лестничной площадке, минуя пролеты этажей, всё выше и выше. Вскрываю на ходу конверт и ловлю на лету белую бумажную гирлянду — украшение для ёлки. А ёлка там наверху, и я предвкушаю, как в следующую минуту обвешу её жемчужной цепочкой из бумажных раковин. Но в тот же миг вскакиваю в испуге, потому что стрелка будильника показывает восемь утра. Значит, проспала, но ещё не всё потеряно: можно быстро одеть ребёнка, если он, не капризничая, помогает закутаться в тёплую, не по росту длинную, на вырост, меховую шубку, и нахлобучить на его уши норковую ушанку, и обмотать шею, рот и нос шерстяным шарфом. Сперва я отведу его в детский сад, потом побегу по своим делам: выполнять оперативно задания редакции. Мне ни разу не приходилось подниматься после восьми часов утра, даже если накануне я подолгу засиживалась за очередным радио-  или газетным репортажем. В последний миг безошибочно срабатывал рефлекс своевременного подъёма.

Вечером мы с малолетним сынишкой шли на каток. Он с завидным упорством занимался фигурным катанием. Одновременно мы осваивали лепку и рисование в Детском доме культуры «Калейдоскоп» в новосибирском Академгородке, а по воскресным дням всем семейством покоряли короткие пяти- десятикилометровые лыжные маршруты в окрестном лесу. Счастливое было время, полное испытаний на силу воли и маленьких побед над собой! Так что домой и на этот раз мы вернулись достаточно поздно, усталые и довольные жизнью в маленьком сибирском научном городке, где почти все знали друг друга и радовались случайной встрече на улице, как родные люди.

Между тем сон не выходил из головы. И чем чаще я возвращалась к нему, тем острее ощущала его реальность. Эта новая действительность надвигалась на будничный свет и оттесняла его, обволакивая меня сумерками сна. В этом сне было какое-то мучительное прозрение для меня. Оно томило: нечто не хотело открываться преждевременно. И вот настал час прозрения.

…Начало второго. Праздную как новогоднюю ночь. Правда, в одиночестве. На улице подсвечены только оконные пролеты в чужих подъездах. Все спят. Со мной солидарны только деревья да ещё облака. Хрумкаю какое-то восточное рассыпчатое фигурное печенье, и моя бессонница приобретает вкус пиршества. Настроение — как в стихах Ольги Берггольц:

 

Вот видишь, проходит пора звездопада.

И, кажется, время навек разлучаться.

А я лишь теперь понимаю, как надо

Любить, и жалеть, и прощать, и прощаться…

.

Но я-то сама ничегошеньки не понимаю. И звездопад ещё не наступил для меня. Он только будет. Я жду его. И завтрашнего утра жду, чтобы начать его с чуда, которое уже нарождается внутри и становится реальностью в неровных белых стихах:

 

Возвращаюсь непрежнею в снегопад

И общаюсь, как прежде, со всеми не в лад.

Извлекаю из звуков спасительный тон,

И смеюсь, и стенаю ему в унисон.

Облегчённость развязки смакую до света,

До рассветного снега бесснежность терплю,

А поутру ловлю сотворение мига

И на миг обретаю бессрочность любви.

 

Неуловимый и протяжённый миг сотворения любви, иллюзии или реалии родства — не всё ли равно нам, когда мы искренно верим и в нашу влюблённость, и в душевную взаимную отзывчивость взгляда, голоса, жеста?.. Когда перепутываются понятия мгновения и вечности, потому что всё наше существо способно ощущать единственность и жизненность этого нескончаемого мига. Как трудно совладать с ним, как невозможно отречься от него…  Но ещё труднее всю оставшуюся жизнь подвести к значимости одного мгновения… Прозреть и преодолеть ужасающее отсутствие жизни! Теперь я тоскую по ней более чем когда-либо... Есть ли понятие верности в любви? Есть только значение любви и есть смысл живой жизни! Они должны совпадать.

Ночь исходит последней темью. Скоро начнёт светать. Не спится от навязчивых мыслей. А если друг моей студенческой юности не помнит меня? Скажет, прихоть какая-то… Не знаю. До жути хочется, чтобы тебя всё время, даже во сне ночами, кто-то помнил. Отчего это, не знаю. Но без этого чувства одиноко. Почему всё время приходится жить накануне настоящего, самого главного в жизни, накануне себя самой? Почему?

Дома все спали, кроме недремлющих мыслей. Они не знали ограничений во времени и пространстве. Откуда-то из глубины подсознания всходили и выстраивались в единую цепочку образы сна и воспоминаний. Чудом они сцеплялись между собой и уже несли вместе пронзительное ощущение открытой тайны.

Мысленно я преодолевала дали молчания и естественного расстояния с моим другом-однокашником. Я ехала к нему в снежный студёный город. Он встречал меня, потому что все эти годы ждал этой минуты. Я смотрела в его лицо и в нём узнавала детство. Узнав, обрадовалась. Он был всё тот же, потому что не играл в поддавки с жизнью. И прозрение не было сном, — явью.

— Кто мы теперь и были когда-то?

— Мы — заблудившиеся дети и остались ими.

Да, мы были детьми среди взрослых. И поэтому нам странно было выражать свою душевную привязанность словами или как бы нечаянным прикосновением рук. Ничего этого не было. Мы жили по неписаному закону детства. И в полночь, когда студенческий городок на Воробьёвых горах засыпал, мы носились ночь напролёт по безлюдному королевству. Огни мерцали и тонули в глубине Москвы-реки. Деревья, коснувшись неба, терялись верхушками во тьме облаков. А мы, счастливые, раскачивались на зелёных кронах клёнов, ракит, лип. Это были сказочные качели, уходившие корнями в земную плоть, а верхушками – в небесную синь. Земля пахла травой, свежестью близкой Москвы-реки, волновала и убаюкивала.

—Ты помнишь тюльпаны того последнего выпускного лета?

…Ночной дробный ливень. Смотровую площадку на Воробьёвых горах, как в великий потоп, всю затопило водой. В ясную погоду мы всегда любовались отсюда широкой панорамой Москвы. Слева красовался страж древней столицы — Новодевичий монастырь. На правом берегу реки Москвы отсюда был виден Андреевский монастырь, ажурный силуэт телецентра на Шаболовке, а подальше можно было заметить здания «градских» больниц. Вдали же сверкали главы кремлёвских соборов и самая величественная из них — колокольня Ивана Великого. Вся панорама объединялась силуэтами высотных зданий, кольцом окружавших центр столицы и выделявших его среди общей застройки. При взгляде на это величие в камне на ум приходили пушкинские стихи:

 

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нём отозвалось![1]

 

Но в ту летнюю ночь грозовое небо посылало на землю неутихающие электрические разряды и мистически, ярко и грозно освещало знакомый ландшафт. Мы потеряли головы от громовых раскатов этой дикой суматошной стихии. И только на исходе ночи, опьянённые летним ливнем, счастливые, мы возвращались в общагу с охапкой мокрых тюльпанов.

Это был рассветный час, канун моего дня рождения. В общежитии меня ожидал сюрприз. Народ на «седьмом небе», как мы называли седьмой этаж легендарной «высотки» МГУ, всё ещё бодрствовал. Мои друзья–однокурсники торжественно входили ко мне в «блок»  в зоне «Д» один за другим, и каждый из них держал в руках какой-то сувенир — блокнот, записную книжку, шариковую ручку или миниатюрный предмет от нового полированного, поблёскивавшего густой синевой, как грозовое небо, кофейного сервиза. Эта торжественная, почти античная церемония напрочь упрощалась коллективной декламацией шутливых стихов:

 

Мы сидим-гутарим: «Что тебе подарим?

Знаешь что, Гуарик, знаем, что подарим!

Лёшка — обложку; любой — афоризм;

Все — понемножку, а вместе — сервиз!

Да не будет, Гуарик, горек кофе в нём!

… Ой, как длинно всех слов говорено…

Ваше!.. Пьём!..»

 

Молниеносно мы заварили крепкий кофе и пили его из новых чашечек на перламутровых блюдцах, умещавшихся в одной ладони. Горько-сладостный райский напиток мы «закусывали» поэтическими экспромтами:

 

Люблю грозу. Вначале маюсь предощущеньем, духотой;

Затем — не обойдёт ли?— малость встревожусь и —

Сольюсь с грозой. Сольюсь! Зальюсь её слезами,

Смеюсь — ни капли не боюсь!

Мне буковку с г-розы срезали,

Дарили — «На!» — грозил союз

Алексей  Гуревич

 

Эти университетские ночные незапланированные посиделки, возможно, были похожи на те поэтические вечера в Ташкенте военного времени, о которых нам рассказывал наш преподаватель по русской литературе и журналистике XIX в., литературовед и писатель, автор книги «Воспоминания» Э.Г. Бабаев[2]. Ещё в подростковом возрасте, в Ташкенте, во время войны, судьба с вела его с выдающимися деятелями русской культуры ХХ века – Анной Ахматовой, Борисом Пастернаком, Николаем Харджиевым, Надеждой Мандельштам. Связь с ними не порывалась долгие годы. Наши стихийные литературные вечера в студенческом общежитии, на которых частенько присутствовали преподаватели журфака МГУ, известные поэты, артисты, художники, также отдавали отдалённым «шумом стихотворства и колоколом братства». К счастью, за стремительных пять лет студенческой жизни никто из нас тогда не пережил несправедливости, от которой, по словам Э.Г. Бабаева, угасает «шум стихотворства и колокол братства». Больше того, наш московский профессор подсказал нам, что мы на самом деле живём на «Волшебной горе», как в одноимённом романе Томаса Манна, где всё особенно, сказочно хорошо, не так, как внизу на грешной земле. И нам это надо ценить! Мы не забыли эту прозрачную чистую ауру горних высот на Воробьёвых горах! Особенно после летней ночной грозы...

Утром мы, как обычно, спешили на занятия, последними втискиваясь в переполненный автобус. Вслед за ним отходил почти порожний транспорт с редкими отоспавшимися пассажирами. Этим уже никуда не надо было спешить. Они высаживались, не доезжая до Моховой, где располагалось строгое, под классицизм в стиле ампир, здание факультета журналистики Московского университета, созданного в 1755 году. Сам факультет журналистики был открыт значительно позднее по указу Сталина в 1952 г. и располагался в старинном здании на Моховой, 9. В сентябре 1785 г. Екатерина II подарила Университету дом генерала-поручика князя Борятинского. Великолепное здание строил русский архитектор Матвей Казаков и после пожара 1812 г. во время войны с Наполеоном впоследствии его в разное время реконструировали  Доменико Жилярди, Евграф Дмитриевич Тюрин, Константин Михайлович Быковский, а после разрушений во время бомбёжки в первые месяцы Великой Отечественной войны – Сергей Александрович Торопов. Нынешний памятник М.В. Ломоносову в университетском дворе был установлен в 1957 году. Авторы – скульптор Иосиф Иванович Козловский и архитектор Георгий Георгиевич Лебедев. Здесь часто до сих пор студенткам назначают свидания и традиционно встречаются выпускники журфака под немое благословение основателя МГУ, выступавшего инициатором создания университета как центра науки и культуры, действуя совместно с И.И. Шуваловым.

Выспавшиеся студенты шумно выпрыгивали из салона чуть раньше где-то в центре столицы на замечательном перекрестье дорог в кинотеатр «Ударник», Третьяковскую картинную галерею и Александровский сад. Что могло быть заманчивей такого «окна»? Ничто не могло изменить тогда ритм наших будней, братский стиль взаимоотношений. Так было легко и необходимо общаться, спорить, осаждать и вдохновлять друг друга на творчество, фантастические идеи — да мало ли на что, сверхбудничное! Мы никогда не думали о разлуке. Это было бы противоестественно, ведь мы виделись почти каждый день.

Так в детстве трудно поверить, что когда-нибудь его не станет. Будет что-то другое, всякое, а детства не будет. А когда после выпуска из университета надо было прощаться, то мы не знали, как нам быть: браться за руки и говорить что-то особенное, когда вот она, Москва, перед нами, и Воробьёвы горы, и станция метро «Университет» — сегодня, как вчера и пять лет тому назад — незыблемые и повседневные жизненные ориентиры. Мы так и простились, буднично, без рукопожатия, спешно, как будто не навсегда уезжали из детства и юности, от самих себя, какие мы ещё были в тот вечер и уже больше не будем никогда.

А потом был сон о детстве. Сон взрослой женщины. И это было так странно и почти невероятно: сон или явь.

Но утром, самым обыденным осенним утром, вдруг повалил снег. Крупные хлопья предзимнего снега отдавали запахом ёлки и на вкус напоминали детство…

Новосибирск, 1979

        P.S. Спустя 35 лет 7-8 июня 2010 г. я оказалась в Москве на традиционной встрече выпускников факультета журналистики  МГУ. В трагическом списке из 45 человек, безвременно ушедших наших однокурсников, было оглашено имя моего друга-однокашника  Евгения Вадимовича Калинина, родом  из Нижнего Новгорода. На память я сохранила несколько его тёплых красочных  открыток из Норильска и  Омска с иллюстрациями полотен европейских художников и его дипломный незащищённый проект в твёрдой красной обложке: «Меняющаяся точка зрения в произведениях Уильяма Фолкнера» с автографом: «Гуарик! Дарю свой беззащитный диплом в память о наших разговорах в Университете. Он не такой яркий, как его обложка, и не так серьёзен, как хотелось бы мне. И всё же с ним было связано много моих мыслей, чувств. Надеюсь, и будет. Именно поэтому мне приятно его подарить Тебе».

Гений Калинин, Москва, 19 мая, 1975.

 Ташкент-Москва, 2010

Гуарик Багдасарова, искусствовед, член СЖ Узбекистана

 

 

---

[1] Пушкин А.С. — «Евгений Онегин».

[2] [2] Бабаев Э. Воспоминания - Санкт-Петербург, Инапресс. 2000

 

ЗИМА В ТАШКЕНТЕ

 

Зимние грёзы

Коллекция чудес скудна -
Но как же жить без веры в чудо?

В предзимнем Ташкенте
в «Ласточкином гнезде»
на втором этаже,
продуваемом одиночеством изнутри
 и изморозью снаружи,
я стою и думаю, что свершилось:
Чахнет в лампочке пламя,
 задушенное стеклом.
Надвигается будущее –
невпопад, напролом.
Пусть настигнет в доме
твоём или моём
Новый год нас - вдвоём.

Снежная весточка

Обет молчания опять нарушен,
И вновь не пересилена тоска.
Моя любовь снежинок стаей
Летит, летит к тебе без вожака.

Возможно, пешеходы улыбнутся,
Встречая «Скерцо» на лету.
А, может быть, романсом отзовутся
Моя печаль и нежность на ветру.

Я предварять события не вправе:
Твой жест или движение души.
Сегодня кружит снегопад печали,
А завтра солнце землю оживит.

***
А как же чудо? Чудо не сбылось.
Глаза в глазах не потонули,
И на губах нет соли поцелуев,
И дна души вкусить не довелось.

Но решето чудес мне поутру
Дарует снегопад ненастный.
Я загадала встречу – и напрасно:
Снежинки разлетелись на ветру.

Я загадала… Слово! – Молча жду,
Когда снега нарушат немоту.

Снегопад

И голоса низведены до шёпота,
И немота возвышена до голоса.
Снега поют, поют земле о вечности
И умирают, испытавши вечность.

И вовсе не обманываясь снежностью,
Не околдован призрачной беспечностью,
С лучами солнца ты поверил вечности.
Ты сущего нетленности поверил.

А снег всё падал, как воспоминанья,
И обжигаясь, исчезал не тая.
Не умирал, а уходил куда-то,
Ещё неведомую смертным дальность.

 

Два одиночества

Ангел слёз и печали на правом,
Ангел счастья на левом плече»
Вл. Баграмов

 «Взоры огненней огня и усмешка Леля.
Не обманывай меня, Первое апреля».
А. Ахматова

Двое любят друг друга,
Сливаются духом и плотью.
В недрах глухого недуга
Рождается тайная песня.

О том, что мы снова молоды
Целуемся – как впервые.
Ты нежен и счастлив, голоден
До губ моих, баек и были.

Ты так дурашлив и весел,
Твой  так заразителен смех,
Что кажется, мир нам тесен,
В котором царит любовь.

И нет в нём разлук, поражений
И битвы за место под небом.
И нет никаких прегрешений,
Когда ты един с любимой.

Но разве мы можем расстаться
И разойтись по разным углам?
Мы ценим высшее  братство,
Радость и горе – всё  пополам.

Мы  были целой вселенной.
А если и врозь – всё равно -
Треть века прожили вместе,
Как солнце с луной заодно.

Герань цвела на чужом окне.
Внизу был город мне чуждый.
День затерялся во мгле на дне.
Метельный февраль завьюжил.

И я под крылом разлученья
С единственным сыном жила.
И вольная жизнь заточеньем,
И страсть лишь забвеньем была.

Сотворение мига

Возвращаюсь непрежнею в снегопад
И общаюсь, как прежде, со всеми не в лад.
Извлекаю из звуков спасительный  тон.
И смеюсь, и стенаю ему в унисон.
Облегчённость развязки смакую до света.
До рассветного снега бесснежность терплю.
А поутру ловлю сотворение мига
И на миг обретаю бессрочность любви.

Канун Крещения

Сыну Павлу

Кажется, снег будет идти до скончания века…
Как долго ты будешь в пути до родного порога?
Сколько лет пустует айван, на котором с рассвета
Горлинки  весёлым гвалтом будили подростка?

 Падает-падает мокрый снег которые сутки…
Ты словно рядом и нет тебя, сын-невидимка!
Сколько дней и ночей напролёт летят эсэмэски,
Как лёгкие, тающие на глазах вести-снежинки.

Сколько годков мы играем в опасные прятки?
В доме от этой игры одиноко и пусто на Святки.
Жизнь пролетает мимо сказочной синей птицей.
На морозном стекле золотое перо Жар-птицы.

Ночной ангел

Но кто же в полночь светом входит?
Снимая тень от сомкнутых ресниц,
Он долгий диалог со мной заводит,
И вечность нас сближает в этот миг.

Мне эти встречи за пределом будней
Необходимей сутолоки дня.
Вот снова зазвучали струны лютни,
И я коснулась лёгкого крыла.

Я отвыкаю от звонков бездомных
Из снегопада, из лесной тиши,
Но в синих сумерках бездонных
Предвижу близость ангела в ночи.

Снег льнёт к губам, и тень его не тает.
В фонарном круге мрак дробится в свет,
И смутных дней мерцанье отступает,
И проступает истин зыбкий полусвет.

Моим друзьям

Догорят наши письма,
И будет заветный январь.
Отшумят перемены
И всех нас минуют печали.

Горьковатый покой
Разольют по сердцам
Свет над садом отцветшим
И хвойный букетик в бокале.

Мы залечим обиды,
Забудем, как прячут глаза.
Соберёмся все вместе
И сдвинем весёлые вина.

И с улыбкою вспомним,
Как мы в суете позабыли,
Что живём друг для друга
И счастье наше - в друзьях.

Ангел-хранитель

Мой тихий ангел-утешитель!
Убереги меня от немочи.
Незримый вечный мой хранитель,
Не дай сойти мне в омут немощи.

Вся жизнь - как лестница Иакова -
То вниз, то вверх нас всех бросает…
Нисходят и восходят Ангелы,
Терпением своим спасая.

Всё в бренном мире - суета.
И всё  - значительно,
Когда…
Когда ведёт тебя Хранитель.
как луч, как твой Путеводитель,
как Вифлеемская звезда.

Да, бренный путь тернист и долог,
Но Ангел к Богу приведёт,
Чтобы открыть своим ведомым
Бессмертья вечный хоровод.

Вопреки зиме

Я вся сиянье дня, похмелье лета.
Оно меня от утра отделило
И вечера, замедлившего ход.
Какой сегодня ясный небосвод!

В двухвременье живу отныне.
Реальность подавляет грёзы,
То уступает шаловливой Музе
И заполняет мир дыханием весны.

Мечтами дурью голову кружу.
Лазурным небом стойко дорожу.
В распаде зимнем верно лета жду
И в предвкушении весны… дышу.

Из несохранившегося блокнота

Памяти Эдуарда Фомина

Я помню, как ранним утром
Ты играл мне «Элизе».
А когда закончил играть,
Неожиданно признался:
«Ты цветок…  Нет, целый букет.
Я держу в руках охапку цветов.
Твоя улыбка лучезарна.
В ней весь твой свет, солнце.
Я люблю её больше тебя,
Потому что в ней вся ты.
Твоё лицо от снега светится,
И снег от твоего лица сверкает.
Когда не было тебя,
В этой комнате не было жизни.
И там за домом всё было пусто, серо.
Когда ты появилась здесь,
Здесь появилась жизнь, любимая…»
Это было очень давно...

О назначенье Слова

Я чашу яда выпила до дна,
Как Феникс, возродилась снова.
Над пепелищем злобы и добра
Витает зов о назначенье Слова.

И мщенья бурная мечта, и гнев,
Ожесточённого страданья слёзы
Не омрачат мой радостный напев,
 Задорный смех и творческие грёзы.

В том естестве царит желанье
Духовного существованья
И жизни вольной в свете бытия,
Когда мы можем выразить себя.

Поэт, художник – властелин
Своих возвышенных желаний.
В экстазе Музой одержим,
Свободен от земных терзаний.

Он выбрал траекторию прозрений,
Простёртый над потоком естества.
Бездомный, легкокрылый гений,
Парит он под покровом Божества.

Гуарик Багдасарова

© Copyright: Гухарик Багдасарова, 2020
Свидетельство о публикации №120010505353 

КРАТКОЕ РЕЗЮМЕ

Гуарик (Гухарик) Багдасарова (1951 г.р.) - поэт, писатель, публицист, искусствовед. Выпускница факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова (1975) и факультета теории и истории изобразительного искусства Ленинградского института живописи, скульптуры, архитектуры им. И.Е. Репина (1983).  Преподавала  Историю и теорию мировой культуры в ФМШ при НГУ и вузах узбекской столицы: ТИТЛП, ТГТХИ им. А.Н. Островского (ныне Государственный институт искусств Узбекистана им. Манона Уйгура), ТГПИ им. Низами (ныне Педагогический университет им. Низами), а также  теорию и практику журналистики в НУУз им. Мирзо Улугбека.

Автор семи книг поэзии, прозы, публицистики: «Близкое эхо» в двух томах, «Жизнь в свете бытия. Диалоги любви в письмах», «Есть лишь путь…», «И я причастна…», «Левитация», трилогия «Мои дорогие попутчики»; соавтор коллективных литературных альманахов; «Мангалочий дворик», «Под крылом Пегаса»; поэтических сборников ЛТО «Данко» при РКЦ РУз – «Тропой созидания», «Струны души», «Созвучие»,  «Двадцать вёсен», «Отражения».

Публиковалась в СМИ России («Наука в Сибири», «Молодёжь Сибири», «Советская Сибирь», «Литературная газета»), Узбекистана («Звезда Востока», «Восток свыше»,  2Театр", «Народное слово», «Гармония», журнал армянской общины Узбекистана «Деп Апага» («В будущее»), «Комсомолец Узбекистана», «Учитель Узбекистана», «Леди», «Даракчи»), Армении («Коммунист»).

Двукратный лауреат Международного фестиваля авторской песни и поэзии «Осенний аккорд»-2021/2025 (Узбекистан) в номинациях: "Поэзия" и "Лучшее поэтическое чтение". Лауреат республиканских творческих конкурсов журналистов (2013/2016) в номинации Узбекистан-Россия: "Мосты науки и культуры", а также победитель (2-е место) литературного конкурса новогодних рассказов «Самый волшебный праздник»-2024 от Русского дома в Ташкенте.

В 2023 году удостоена «Высочайшей Благодарности» главы Российского императорского дома великой княгини Марии Владимировны Романовой «за примерное служение Отечеству, высокополезные труды на поприще сохранения культурного наследия и значительный личный вклад в укрепление межнационального мира и согласия».

Член Ассоциации выпускников российских (советских) вузов. Обозреватель веб-сайта «Культура.Уз» и портала «Письма о Ташкенте», блогер некоммерческих интернет-сайтов: «Близкое эхо», «Близкое эхо-2». Член Союза журналистов Узбекистана.

            Живёт в Ташкенте.